Библиотека

Отрывок из книги Даниэля Пеннака "Как Роман"

Отрывок из книги Даниэля Пеннака "Как Роман"

27 февраля 2016

О Школе и о любви к чтению...

Но что же делать с бедным малым, который мается там, наверху, у себя в комнате?

Ему тоже так надо бы, чтоб его помирили с книгами!

Дом затих, родители легли, телевизор выключен, он снова один… один на один со страницей 48.

А завтра сдавать эту треклятую читательскую карточку…

Завтра…

Быстрый подсчет в уме:

446 – 48 = 398.

Оприходовать за ночь триста девяносто восемь страниц!

Он храбро берется за дело. Страница подгоняет страницу. Слова так и пляшут между наушниками его плеера. Безрадостно пляшут. Ноги у них как свинцовые. Одно за другим они падают, как загнанные лошади. Даже соло ударника не в силах их воскресить. (А классный, кстати, ударник этот Кендалл!) Он продолжает читать, не оглядываясь на трупы слов. Слова испустили смысл, мир их буквам. Эта гекатомба не пугает его. Он читает так, как идут на врага. Долг — вот что им движет. Страница 62, страница 63.

Он читает.

Что же он читает?

Историю Эммы Бовари.

Историю девушки, которая слишком много читала.

Лучше позвонить Тьерри или, может, Стефани, чтоб дали ему завтра с утра карточку, он ее сдует по-быстрому перед уроком, и все шито-крыто…

Ну а меж тем родители идут к учителю в лицей:

—  Вы знаете, мой сын … моя дочь… что касается книг…

Учитель словесности уже понял: означенный ученик «не любит читать».

— И, что самое странное, когда он был маленький, он много читал… прямо запоем, правда ведь, дорогой, можно сказать, он читал запоем?

Дорогой кивает: запоем.

—  Надо сказать, телевизор мы ему смотреть запретили!

(Вот тоже типичный случай: полный запрет на телевизор. Решить задачу, попросту отменив ее, — воистину педагогическая находка!)

— Никакого телевизора в течение учебного года, это наш твердый принцип!

Никакого телевизора, зато фортепьяно с пяти до шести, гитара с шести до семи, танцы в пятницу, дзюдо, теннис, фехтование в субботу, лыжи с первого снега, парусный спорт с первого тепла, керамика в дождливые дни…

Ни малейшего шанса хоть четверть часа побыть наедине с собой.

Мечтам бой!

Скука не пройдет!

Прекрасная скука…

Медлительная скука…

Которая делает возможным всякое творчество.

— Мы все делаем для того, чтоб он никогда не скучал.

(Бедняга…)

— Мы стараемся… как бы сказать? Стараемся обеспечить ему всестороннее развитие…

— Главное — продуктивное, я, дорогая, сказал бы — продуктивное развитие.

— Иначе мы бы не пришли…

— По математике у него оценки, к счастью, неплохие…

— Но вот литература…

О бедное, о горестное, о героическое усилие: отбросив гордость, идти вот такими гражданами Кале, неся перед собой ключи от собственного поражения, на поклон к учителю, а учитель слушает, слушает, говорит «да-да», и ему так хотелось бы потешить себя иллюзией хоть раз за свою долгую учительскую жизнь… но нет:

— Как вы думаете, он не останется на второй год из-за неуспеваемости по литературе?

Очень быстро всякий учитель становится старым учителем. Не то чтобы эта профессия изнашивала больше, чем какая-нибудь другая — нет… но выслушивать столько родительских рассказов о детях, а значит, и о самих себе, столько историй о разводах, о семейных проблемах, о детских болезнях, о неуправляемых подростках, о потерянных контактах, столько мнений по стольким вопросам, и, в частности, о необходимости чтения, на которой все сходятся.

Это аксиома.

Есть разные люди. Одни никогда не читали и не видят в этом ничего зазорного, другим некогда читать, о чем они во всеуслышание сожалеют, третьи не читают романов, но читает «дельные» книги, или эссеистику, или научные труды, или биографии, или книги по истории, кто-то читает все, что попадается на глаза, кто-то с горящими глазами пожирает книги, кто-то читает только классиков, «потому что время — лучший критик», некоторые всю свою взрослую жизнь только и знают, что «перечитывают», некоторые прочли последнюю вещь такого-то и самую последнюю другого как-его-там, потому что «надо же быть в курсе»…

Но все, все как один уверены: читать необходимо.

Аксиома.

Уверены и те, кто давно ничего не читает, но лишь потому, что в свое время прочел слишком много, а теперь годы учения позади, «жизнь удалась», в чем, разумеется, лишь его заслуга (он из тех, кто «никому ничем не обязан»), но он охотно признает, что эти книги, в которых он больше не нуждается, были ему очень полезны... «больше того, незаменимы, да-да, не-за-ме-ни-мы!»

— Надо вдолбить это парню как следует!

Аксиома.

Так вот, «парню» это уже вдолблено. Ни на миг он не берет догму под сомнение. Так, во всяком случае, явствует из его сочинений:

Тема: «Что вы думаете о совете Гюстава Флобера его Луизе Колле: “Читайте, чтобы жить!”?»

Парень согласен с Флобером, и парень, и его друзья, и подружки, все согласны: «Флобер был прав!» Полное единогласие тридцати пяти сочинений: читать надо, надо читать, чтобы жить, более того, именно чтение отличает нас от животного, от дикаря, от тупого невежды, от истеричного фанатика, от жестокого диктатора, от ненасытного потребителя, надо читать! Надо читать!

— Чтобы расширять кругозор.

— Чтобы учиться.

— Чтобы получать информацию.

— Чтобы знать, кто мы такие.

— Чтобы лучше понимать других.

— Чтобы знать, куда мы идем.

— Чтобы сохранить память о прошлом.

— Чтобы ориентироваться в настоящем.

— Чтобы усвоить опыт прошлых поколений.

—  Чтобы не повторять ошибки предков.

— Чтобы спастись от действительности.

— Чтобы найти смысл жизни.

—  Чтобы понять основы нашей цивилизации.

— Чтобы утолить свою любознательность.

— Чтобы поразвлечься.

—  Чтобы повысить культурный уровень.

— Чтобы общаться.

— Чтобы развивать критическое чутье.

И учитель знай одобряет на полях: «верно, верно, хор., оч. хор., отл., совершенно верно, интересная мысль, правильно», и еле удерживается чтобы не восклицать: «Еще! Еще!» — он, который сам видел сегодня утром в коридоре лицея, как «парень» торопливо перекатывал у Стефани читательскую карточку, он, который знает по опыту, что большинство цитат, которыми нашпигованы эти благонравные сочинения, взяты из словаря, он, который с первого взгляда видит, что приведенные примеры (приведите примеры из вашего личного опыта) относятся к чужому читательскому опыту, он, у которого еще звенит в ушах от воплей, разразившихся, когда он задал прочитать очередной роман:

— Что? Четыреста страниц за две недели! Мы не успеем, месье, ни за что не успеем!

— У нас контрольная по математике!

— И доклад по экологии на той неделе!

И хотя учителю прекрасно известно, какое место занимает телевидение в жизни Матье, Лейлы, Брижит, Камаля или Седрика, он опять-таки одобряет, одобряет всеми красными чернилами своей авторучки утверждения Седрика, Камаля, Брижит, Лейлы или Матье, что телек («никаких сокращений в тексте сочинения!») — для книги Враг Номер Один — и даже кино, если подумать, — ибо то и другое предполагает пассивность восприятия, тогда как чтение есть сознательное действие (оч.хор.!).

Тут, однако, учитель откладывает ручку, и, глядя в потолок, как задумавшийся ученик, задает себе вопрос — о! только себе: разве при всем при том не врезались ему в память некоторые фильмы, как любимые книги? Сколько раз «перечитывал» он «Пир Бабетты», «Амаркорд», «Манхеттен», «Фанни и Александр»? Разумеется, он не специалист, не киновед, но его глаза говорят ему, что есть зрительные образы, смысл которых неисчерпаем и которые каждый раз переживаешь заново с тем же волнением, и даже по телевизору есть что посмотреть…

Но часы тикают. Он возвращается к проверке тетрадей. (Кто когда измерит одиночество учителя, проверяющего тетради?) Спустя несколько сочинений слова начинают плясать у него перед глазами. Рассуждения явно повторяются. Его охватывает раздражение. Да что они все талдычат одно и то же, как затверженную молитву! Надо читать, надо читать! А из каждой фразы понятно, что сами они никогда ничего не читают!

— Милый, ну что ты так заводишься? Ваши ученики пишут то, чего вы от них хотите!

— А именно?

— Что надо читать! Это же аксиома! Вряд ли, надо полагать, ты хотел увидеть пачку сочинений во славу сожжения книг!

— Я хочу, чтоб они вырубили свои плееры и действительно принялись читать!

— А вот и нет… Ты хочешь, чтобы они тебе выдавали правильные сочинения по романам, которые ты им задаешь, чтобы они правильно трактовали стихи, которые ты выбираешь, чтобы на экзамене они тонко анализировали тексты по твоему списку, чтобы они со знанием дела «комментировали» или с умным видом «резюмировали» то, что сунет им под нос экзаменатор… Но и экзаменатор, и ты, и их родители — никто не хочет, чтобы дети читали. Все хотят, чтобы они успевали в учебе, вот и всё! Что касается остального, у них хватает других забот. У Флобера, кстати, тоже хватало других забот! Если он отсылал Луизу к ее книжкам, так как раз для того, чтобы она его не донимала, чтобы дала ему спокойно работать над его любезной Бовари и не преподнесла ему сюрприз в виде ребенка. Вот тебе и вся правда, и ты прекрасно это знаешь. «Читайте, чтобы жить» под пером Флобера, когда он писал Луизе, на самом деле означало: «Читайте, чтобы не мешать мне жить», ты хоть это-то им объяснил, своим ученикам, а? Нет? А почему?

Она улыбается. Накрывает его руку своей.

— Придется тебе с этим смирится, милый: культ книги восходит к устной традиции. И ты — ее верховный жрец.

Да неужели же роль школы сводится к тому, чтоб обучить технике, натаскать в анализе текста и перекрыть прямую дорогу к книге, изгнать радость чтения? Похоже, на все века и для всех широт решено и подписано, что в школьной программе нет места удовольствию и что знание может быть лишь плодом сознательного страдания…

Разумеется, этому есть оправдания.

Аргументов более чем достаточно.

Школа не может строиться на удовольствии, которое, по большому счету, есть нечто несерьезное, дармовое. Школа — это фабрика знаний, требующая усилий. Преподаваемые предметы — познавательные инструменты. А преподаватели учат владеть этими инструментами, и нельзя требовать от них, чтоб они проповедовали бескорыстную радость познания, когда всё в школьной жизни, всё без исключения — программы, оценки, экзамены, аттестации, ориентации — всё утверждает конкурентоспособность как конечную цель образования, подчиненную, в свою очередь, рынку труда.

Если школьнику и попадается время от времени учитель, у которого хватает энтузиазма смаковать, к примеру, математику, который преподает ее как высокое искусство, заставляет полюбить ее в силу того, что он сам ее любит, и умеет превратить усилие в удовольствие, — это воля случая, а не заслуга системы.

Только по-настоящему живой человек может научить любить жизнь, пусть даже в форме уравнения второй степени, но живое никогда не числилось в школьной программе.

Здесь нет места жизни, здесь все подчинено целесообразности.

В школе учат читать.

Извольте же любить читать.

Надо читать, надо читать…

А что, если вместо того, чтоб заставлять читать, учитель вдруг решит поделиться собственной радостью чтения?

Радостью чтения? Что это вообще такое — радость чтения?

Давайте-ка оглянемся на себя.

И для начала признаемся себе в том, что в корне противоречит аксиоме: большую часть книг, сформировавших нашу личность, мы читали не ради чего-то, а наперекор чему-то. Всякое чтение есть противостояние всем обстоятельствам.

— Социальным.

— Профессиональным.

— Психологическим.

— Сердечным.

— Климатическим.

— Семейным.

— Бытовым.

— Коллективным.

— Патологическим.

— Денежным.

— Идеологическим.

— Культурным.

— Или самокопательным. Настоящее чтение спасает нас от всего, в том числе от самих себя.

Наконец, мы читаем наперекор смерти.

Так Кафка читал наперекор меркантильным планам отца, Фланнери О Коннор читала Достоевского вопреки насмешкам матери («“Идиот”? Вот это, я понимаю, название — книжечка как раз по тебе!»), Тибоде читал Монтеня в окопах Вердена. Валери рассказывал о человеке, которого оперировали без наркоза и который «между приступами страшной боли читал наизусть свои любимые стихи». А Монтескье принадлежат слова, напрочь извращенные педагогами и ежегодно собирающие богатый урожай школьных сочинений: «Учение было для меня самым действенным лекарством против всех невзгод, и не бывало таких горестей, которых не облегчил бы один час чтения».

Ну а в повседневной жизни чтение — это защита от тоскливого дождя за окном и от ритмичного грохота метро. Клерк читает, пристроив книгу в ящике конторского стола, учитель ныряет в книгу, улучив минутку, пока ученики «плавают», а школьник на задней парте читает украдкой, пока не подошел срок сдавать так и не написанную работу…

Нелегко преподавать литературу, когда чтение так властно требует уединения и тишины! Чтение помогает общаться? Выдумка комментаторов! Что мы вычитываем, о том молчим. Ревниво храним в тайне удовольствие от прочитанной книги. Прежде чем мы сможем сказать хоть слово, надо дать времени проделать тонкую работу перегонки. Книга прочитана, но мы все еще в ней. Одна мысль о ней открывает путь в убежище. Книга ограждает нас от большого мира, предоставляет нам наблюдательный пункт, расположенный очень высоко над житейским пейзажем. Мы прочли ее — и молчим. Молчим, потому что прочли. Хорошенькое было бы дело, если б из-за каждого поворота на нас выскакивали с вопросами: «Ну как? Нравится? Ты все понял? Изволь отчитаться!»

Иногда молчание продиктовано смирением, почти мучительным сознанием того, что эта книга, этот писатель только что перевернули всю нашу жизнь.

Мы изумляемся до немоты: как может быть, чтобы вот такое, то, что так потрясло нас, никак не подействовало на мировой порядок? Как возможно, чтобы наш век стал тем, чем он стал, после того, как Достоевский написал «Бесов»? Откуда берутся Пол Пот и ему подобные, если уже был описан Петр Верховенский? Почему еще существуют чудовищные лагеря после того, как Чехов написал «Сахалин»? Кому открыл глаза безжалостный свет Кафки?

Однако если чтение не катализатор немедленного общения, в конечном счете оно — богатство, которым люди делятся друг с другом. Но далеко не сразу и строго избирательно.

Если бы мы подсчитали, сколькими любимыми книгами мы обязаны школе, критике, всем средствам массовой информации, а сколькими, наоборот, другу, однокласснику, родителям, — если они не строят книги по ранжиру на образовательной полке, — результат ясно показал бы: лучшее, что мы прочли, прочитано благодаря тем, кто нам дорог. И с ними же первыми мы заговорим о своих впечатлениях.

Когда кто-то любимый дает нам почитать книгу, мы поначалу ищем среди строк его самого. Но потом текст захватывает нас, и мы забываем того, кто нас в него окунул; это и есть сила чтения!

Представим, что нам снится сон.

Мы присутствуем при конкурсном экзамене на право преподавания Литературы, это так называемый показательный урок.

Тема урока: «Тема чтения в романе “Мадам Бовари”».

Юная кандидатка сидит за партой, перед ней окаменело восседают экзаменаторы. Чтоб было поторжественнее, допустим, что все это происходит в амфитеатре большой аудитории Сорбонны. Запах вечности и освященного временем дерева. Глубокое безмолвие Науки.

Сердца рассеянных по ярусам родных и друзей бьются в такт трепещущему от страха сердцу девушки.

Дрожащей рукой она раскладывает перед собой листки, разворачивает партитуру своего научного соло: «Тема чтения в романе “Мадам Бовари”».

Председатель комиссии (это ведь сон, так что пусть председатель у нас будет седовласым мужем в темно-красной мантии с горностаевым воротником и в судейском парике), так вот, председатель комиссии наклоняется к соседу справа и что-то шепчет ему на ухо. Тот важно кивает.

Итак, «Тема чтения в романе “Мадам Бовари”». Девушка в панике, все вылетело у нее из головы, она пытается собраться с мыслями и не замечает, что все экзаменаторы встают, подходят и обступают ее. Она поднимает глаза и обнаруживает, что она — в клетке их взглядов. Она потеряла план урока. А такой был четкий план! Куда она могла задевать план урока?

— Мадемуазель… Девушка старается не слышать председателя. Она ищет, ищет план урока, унесенный вихрем ее знаний.

— Мадемуазель… Она ищет и не может найти. «Тема чтения в романе “Мадам Бовари”»…

— Мадемуазель, прошу вас… Кто это коснулся ее локтя, неужели председатель? Откуда неожиданная детская мольба в его голосе?

— Мадемуазель, прошу вас, бросьте вы эту тему чтения.

Экзаменаторы сняли парики. У них встрепанные ребячьи вихры, широко раскрытые глаза, полные жадного нетерпения.

—  Мадемуазель… Расскажите нам «Мадам Бовари»!

—  Нет! Нет! Лучше расскажите ваш самый любимый роман!

— Вы ведь любите Карсон Мак-Каллерс?

— А потом сделайте, чтобы нам захотелось перечитать «Принцессу Клевскую». Ладно?

— Сделайте, чтоб нам захотелось читать, мадемуазель!

— Почитайте нам Кафку! Что-нибудь из «Дневника»!

— Почитайте «Рукопись, найденную в Сарагоссе»!

— Книги, которые вам нравятся!

— Да не смотрите вы на часы, времени еще полно!

— Ну пожалуйста…

— Расскажите!

— Мадемуазель…

— Почитайте …

— «Трех мушкетеров»!

— «Чарли и шоколадную фабрику»!

Перевод Натальи Шаховской

 Обсудить эту статью вы можете на нашем форуме в разделе "Увлечения и хобби"

Предложить новость

Мы принимаем публикации от читателей.


Реклама